Янина Пинчук: Генерал Пиночет и самурайская этика

История и исторические личности воспринимаются не только в контексте фактологии, но в контексте оценки, сравнения, интерпретации – это ни для кого не секрет. Зачастую также заходит речь об этике. И подходы здесь могут быть диаметрально противоположными: «гуманисты» рассуждают с позиции нравственности, добра и зла, кантианского императива – «рационалисты» опираются на логику, «здравый смысл», эффективность действий и их конечный результат.

Я же решила поразмышлять на тему этики генерала Аугусто Пиночета Угарте…

Какое отношение он может иметь к этике? Многие люди моментально скажут: никакого! И это тоже покажется верным по умолчанию: о «зверствах» «главаря самой оголтелой хунты» слышали все, несмотря на то, что они во многом уступают размаху репрессий того же кумира латиноамериканских левых — Фиделя Кастро. Если же обратиться к суждениям, высказываниям и принципам генерала, то и здесь вроде бы все предпосылки, чтобы нарисовать образ человека жестокого, лицемерного, да и ещё и небольшого ума – а именно так и стараются представить нам Пиночета многие «прогрессивные» историки и журналисты.

Для многих людей всё как бы верно априори: поступки генерала не имеют морального оправдания, и, следовательно, являются преступлениями. Его характер и поведение тоже не имеют проявлений, «достойных героя» — склонности Пиночета выдают натуру ханжескую, раболепную, ограниченную – и тем больше должно быть негодование против тирана, который вознёсся на высоты явно незаслуженно, не обладая хоть мало-мальски героическими чертами.

Таких людей точно называют прилагательными, символизирующими отрицание: аморальный, бесчеловечный, беспринципный… Морали и этики у такого персонажа попросту нет и быть не может.

И это действительно так.

У Пиночета нет этики – общепринятой, общечеловеческой, стандартизированной. У него собственная система координат, однако данное обстоятельство не обязательно означает пресловутую «беспринципность», извращённую душу и извращённый ум. Моральные и нравственные установки генерала системны, но он по жизни и был «человеком системы», олицетворением и символом Системы как концепции, той, с которой борются, той, что обеспечивает жизнедеятельность…

На самом деле, в оригинальной жизненной позиции этого человека переплелись корни разных традиций и разных представлений – порой это неожиданные аллюзии. Конечно, генерал вряд ли задумывался и нарочно выстраивал этот «клубок противоречий», где за внешними несоответствиями кроется незримая целостность.

Генерал был истовым католиком – однако многие священнослужители, как, например, кардинал Рауль Силва, отвернулись от него, считая, что поступает он не по-христиански. И – поразительно, но некоторые этические установки Пиночета действительно имеют большое сходство с неевропейской и нехристианской культурой.

А именно – с Путём самурая.

Самый интересный здесь факт – то, что Пиночет действительно имел отношение к японской культуре – он занимался каратэ. И не просто занимался, а достиг высшей спортивной квалификации и был награждён чёрным поясом девятого дана, который присвоила ему за выдающиеся достижения в каратэ и за популяризацию данного вида спорта Всемирная Ассоциация Каратэ (возглавлявшаяся известнейшим японским мастером боевых искусств, бескомпромиссным антикоммунистом Рейчи Сасагавой). Почему-то этот факт не так широко известен в настоящее время, видимо, не очень вяжется в сознании образ пожилого генерала и лихого каратиста. Но ведь даже американский журнал The Saturday Review за апрель 1977 года бросал отточенную саркастическую фразу: «A posturing, Franco-venerating karate buff, Pinochet presides over Chile’s slow decline…» — «Восторгающийся Франко фанат каратэ с манерами позёра, Пиночет…» и так далее  [Roman Nicholas A.  The Juntas of Chile and Argentina // The Saturday Review. – New York, 1977. – April 2. – P. 12].

Примечательно, что реформы Пиночета экономисты сравнивают с тем, как военное сословие самураев активно занялось индустриализацией Японии после реставрации Мэйдзи в 1868 году [Hanson Philip. Soviet Economic Futures // The Road to Capitalism: Economic Transformation in Eastern Europe and the Former Soviet Union. — Fort Worth: Dryden Press, 1992. — P. 342].

В конце концов, если даже неправомерно в отношении Пиночета употреблять слово «этика» — то с большим удовольствием я употреблю слово «стиль»: оно лишено моральной нагрузки, но несёт в себе весь заряд характерного и сущностного.

При размышлениях я пользовалась в основном книгой Херальдо Муньоса «Тень диктатора» как классическим образцом современной демократической историографии [Muñoz Heraldo. The Dictator’s Shadow: Life Under Augusto Pinochet. — New York: Basic Books, 2008].

Тем интереснее было проводить сравнения с помощью Хагакурэ, старинного трактата, воплощающего в себе весь дух самурайской философии и этики.

 

*   *   *

Многие отмечали в характере Пиночета врождённую тягу к субординации. Это проявлялось как беспрекословное подчинение и неизменная демонстрация лояльности, уважения начальству. Вышеупомянутый Муньос пишет в своих политических мемуарах, что Пиночет достиг вершин власти вовсе не благодаря своим способностям (которыми никогда не блистал), а, среди прочего, благодаря постоянному низкопоклонству и безоговорочному повиновению начальникам.

В нашей культуре сложился морально-эстетический стереотип: согласно ему такое поведение никак не приветствуется, гораздо благороднее – собственное мнение, смелость, открытость, частенько даже – неподчинение и дерзость. Всё согласно эгалитаристским и демократическим принципам.

Между тем, Пиночет был прирождённым консерватором, так как не мыслил общества без иерархии, и прирождённым служакой, потому что воспринимал на органическом уровне то, что нижестоящий подчиняется вышестоящему. Такова изначальная природа вещей. И точка.

В Хагакурэ же почти сразу читаем: «Хороший слуга – это тот, кто безоговорочно подчиняется своему господину. Можно сказать, что это – идеальный слуга.

Если ты появился на свет в старинном самурайском роду, достаточно лишь глубоко задуматься над верностью предкам, презреть тело и разум и всецело посвятить себя служению хозяину. Можно считать удачей, если ты, к тому же, наделен мудростью и талантами, и умеешь правильно воспользоваться ими. Но даже тот, кто ни к чему не пригоден и неуклюж, может стать надежным слугой, если он исполнен решимости выполнять волю своего хозяина. Однако грош цена человеку, если его достоинства ограничиваются только мудростью и талантами».

Вообще-то, и таланты, и мудрость у дона Аугусто были – но он, реалист и скептик по натуре, больше полагался всё-таки на усердие и дисциплину.

 

*   *   *

Диана Чайлдресс, автор книги «Чили при Аугусто Пиночете», акцентирует внимание на том, что генерал проделывал в утро восстания: рано встал, сделал зарядку (!), надел полевую форму… [Childress Diana. Augusto Pinochet’s Chile. – Minneapolis: Twenty-First Century Books, 2009 – P.54]. Муньос пишет о том, что, когда встревоженный Альенде позвонил главнокомандующему, чтобы выяснить, что же всё-таки творится, то не дозвонился: вернее, ему сказали, что генерал в душе и не может подойти [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 6].

Что же должны доказывать такие красноречивые детали? Наверняка, циничную самоуверенность мятежного генерала, а заодно приверженность рутине и мелочное педантство.

Тем не менее: «Хотя может показаться, что тщательный уход за собой выдает в человеке позерство и щегольство, это не так. Даже если ты знаешь, что тебя могут сразить в этот самый день, ты должен достойно встретить свою смерть, а для этого нужно позаботиться о своем внешнем виде. Ведь враги будут презирать тебя, если ты будешь выглядеть неаккуратно. Поэтому говорят, что постоянно следить за собой должны и стар, и млад».

Вряд ли смерть угрожала Пиночету в тот памятный день, но его действия, доведённые до автоматизма, отражают твёрдую установку: что бы ни происходило, держаться нужно с достоинством и выглядеть безупречно.

 

*   *   *

Очень интересен комплекс коннотаций, связанных со скрытностью Пиночета, его неприметностью, «безликостью». Он воздерживался от каких бы то ни было публичных заявлений, не отличался светским лоском, нигде не блистал и был чужд какой бы то ни было «эффектности». Во многом именно поэтому он приобрёл в массовом сознании репутацию «заурядного» генерала, ничем не примечательного службиста.

Как-то в интервью ему задавали вопрос, о чём они разговаривали с Альенде во время их встреч в течение президентства, и Пиночет ответил: «Я никогда не говорил, только слушал. Речами легко выдать свои мысли» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 24]. Это ответ человека и скрытного, и в то же время простодушного. А к тому же в немалой степени циничного.

Однако и цинизма тут особого нет, только открытое признание тех ценностей, о которых говорится в Хагакурэ: «Когда смелость человека проникла в глубины его души, и когда ему чужды сомнения, тогда в нужную минуту он оказывается в состоянии сделать правильный ход. В зависимости от ситуации это проявляется в его поведении и разговоре. Слова человека очень важны. Они не должны раскрывать глубин его души. О душе человека люди судят по его повседневным делам».

Так и для Пиночета важнее было не слово, а дело, не декларации и демонстрации – а прагматичный просчёт возможностей, логический анализ ситуации и спокойный внутренний настрой. Не вспышка – но вызревшее, оформленное решение действовать. А в словах он и правда был или скрытен, или безыскусен.

Весьма иронично пишет Муньос о том, какие представления сложились у Пиночета о жизни и карьере. Моника Мадарьяга, двоюродная сестра генерала, вспоминает, какие советы давал юному Аугусто его опекун в Военной школе, генерал Альфредо Порталес: «…не будь ни первым, ни последним, держись в серединке; цели достигает только тот, кто проходит незамеченным» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 26-27; Azócar Pablo. Pinochet, epitafio para un tirano. – Madrid: Editorial Popular, 1999 — P. 50]. Ну разве не пример воспитания никчёмной посредственности?

Однако обратимся к Хагакурэ: «Священник Таннэн сказал: «Благоразумный слуга не стремится занять более высокое положение. Между тем, глупых людей редко повышают в должности».

В конце концов, верно: чтобы не усугублять жизнь в коллективе, а особенно в таком замкнутом, как армейские структуры, – не быть выскочкой. Но достаточно проявлять себя и свои способности, чтобы получить повышение, оказавшись на хорошем счету у начальства. Это – дипломатия.

 

*   *   *

Дипломатичность Пиночета также выставляется как двуличность и лицемерие. Ведь до прихода во власть он не высказывал своего отношения открыто даже тем, кому не симпатизировал. Вместо этого он старался поддерживать со всеми ровные отношения и находить положительные моменты в общении.

Например, в 1973 году, в период постоянных смен состава правительства, Пиночет и лидер КПЧ Володя Тейтельбойм встретились во дворце Ла-Монеда на одной из церемоний. Народу было много, мест не осталось, и им пришлось стоять вместе в конце зала. Они не были знакомы, и генерал первым завязал беседу в дружелюбном тоне, высоко отозвавшись об ораторском таланте Тейтельбойма. Прямо по Карнеги, как теперь модно – хотя социалист Муньос называет это заискиванием, а коммунистический деятель позже говорил, что генерал произвёл на него впечатление хитреца, знающего, как втереться в доверие к влиятельным людям [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 38].

Но разве не этим занимаемся мы все каждый день? Мы стараемся «завоевать друзей и оказывать влияние на людей» на каждом шагу, сами того не замечая, стараемся «повлиять» на работодателя, начальника, приятеля, супругу, супруга, научного руководителя, и т.д. и т.п.

А в Хагакурэ так и говорится: «Во время встречи с незнакомым человеком следует быстро отмечать про себя особенности его характера, а затем учитывать их в общении с ним». Юдзан Дайдодзи, автор другого трактата о правилах поведения самурая, Будосёсинсю, также проводит мысль, что самурай – это вежливый воин, которому не пристало сплетничать, дерзить и критиковать других постольку, поскольку сам он не является совершенством.

*   *   *

 

В книге «Тень диктатора» постепенно проводится мысль: ничто не предвещало того, что Пиночет когда-либо займёт высокий пост – даже стать главнокомандующим было маловероятно. Один из абзацев даже начинается «Pinochet had never been officer material» — то есть, по исходным данным и офицер-то из него средненький (очень напоминает концепцию «ефрейтора-неудачника»). Далее так его и называют: «unprepossessing young officer» — «невзрачный/непримечательный молодой офицер» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 24].

Наконец, Муньос «переходит на личности», говоря о его жене Люсии и задавая распространённый вопрос: «Что она в нём нашла?». Дочь богатого сенатора влюбилась в скромного лейтенанта! Хотя тут можно вспомнить и том, что «браки совершаются на небесах», и вернуться к одному из моих предыдущих эссе… Тем не менее, Люсию всё-таки не устраивал низкий социальный статус и небольшое жалованье – тогда она впоследствии и сносила все тяготы, и поощряла целеустремлённость мужа – что в конечном итоге принесло свои плоды (хотя и здесь жену будущего президента сравнивают – с леди Макбет) [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 27]. Тем больше заслуга обоих, и Аугусто, и Люсии в том, что они смогли подняться; а что касается «невзрачной доли», то: «Говорят, что самурай должен избегать большого количества сакэ, чрезмерной гордости и великой роскоши. Ведь когда человек несчастен, у него нет повода для беспокойства, но когда у него появляются надежды, эти три соблазна вновь становятся опасными. Посмотри, как живут люди. Когда дела у них идут хорошо, их одолевает гордость, и они становятся сумасбродами. Поэтому, если в молодости судьба не благоволит человеку, в этом нет ничего плохого. Такой человек часто сталкивается с трудностями, и у него складывается сильный характер».

А силы характера Пиночету было не занимать. Хотя утверждается, что он не был прирождённым лидером, как его предшественники на посту главнокомандующего – генералы Рене Шнейдер и Карлос Пратс [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 25]. И это, пожалуй, правда: он не был «фюрером». Ему хватало воли, но не хватало огня, который так привлекает нас в политиках и государственных деятелях. Здесь также можно привести отрывок из Хагакурэ: «Хотя люди прошлого были исполнены сил, вполне понятно, что по своей натуре они были грубы и часто выходили из себя. В наши дни не осталось людей, одержимых такой кипучей энергией, и поэтому беспутство проявляется редко. Поскольку таких людей больше нет, нравы улучшились. Однако всё это не имеет ни малейшего отношения к воинской доблести. Хотя люди в наши дни не очень деятельны и поэтому более сговорчивы, это не означает, что они уступают людям прошлого в своём стремлении к смерти. Стремление к смерти не имеет ничего общего с энергичностью».

По-моему, эти строки в переносном смысле дают ответ на вопрос: «Если лидер не харизматичен, то лидер ли он вообще?»

 

*   *   *

Неодобрение всех пламенных и сочувствующих могло бы быть выражено Пиночету за его «абсентеизм» или позицию, простонародно называемую «моя хата с краю».

Здесь вырисовывается двусмысленная картина. Мы часто пожимаем плечами, когда кому-то «больше всех надо», когда кто-то «лезет на рожон»… Но при этом в массовом сознании прочно укрепилась идея, что нонконформизм в принципе – это хорошо. И, по идее, не принято бросать товарищей в беде, отмалчиваться или неучастием «спасать свою шкуру» — а этим как раз и грешил будущий чилийский правитель. Особенно ярко это проявилось в трёх случаях.

В 1940-х, когда Пиночет преподавал в Военной академии, появилось тайное общество под названием Группа избранных офицеров (Grupo de Oficiales Selectos – подобная же организация, перонистского толка, существовала в Аргентине и называлась Объединённая офицерская группа —  Grupo de Oficiales Unidos). Это объединение во главе с директором Военной школы, полковником Рамоном Альваресом, декларировало благородные цели: борьбу с коррупцией в рядах военных и повышение профессионализма командного состава. Тогдашний министр обороны теоретически разделял устремления членов ГИО, но рассматривал существование такого конспиративного общества как недопустимое нарушение субординации и, так сказать, подрыв основ. Полковник Альварес и его заместитель, подполковник Эдуардо Яньес, были сняты с постов. Офицеры и курсанты на вокзале, откуда отбывал Яньес, устроили многолюдную и шумную демонстрацию протеста. Но Пиночета там не было, хотя он разделял мнение товарищей и позже написал в мемуарах: «Мы восприняли увольнение наших полковников как позор». Однако тогда он предпочёл держаться от греха подальше.

Да и позже, в 1946 году, капитан Пиночет выразил желание, чтобы его направили в далёкий северный город Икике (который он впоследствии очень полюбил) – не в последнюю очередь чтобы держаться подальше от столичных интриг и политических игр [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 27].

В начале 1950-х вернулся к власти Карлос Ибаньес дель Кампо, бывший в Чили диктатором в 1927-1931 годах. На этот раз Ибаньес занял президентское кресло в результате законных выборов, но затем проблемы управления подвигли его на мысли об укреплении власти известным путём – организацией переворота, направленного против собственной же администрации. Но на пути у него встали офицеры от капитанов до полковников: они организовали движение под названием «Прямая линия» (La Línea Recta) с целью решительно противостоять установлению диктатуры. Центром сопротивления была Военная академия, где Пиночет был преподавателем.

Сначала президент пробовал договориться с офицерами о сотрудничестве, но вскоре отбросил всякие попытки проявлять «демократизм», и лидеры движения подверглись преследованиям или были арестованы; даже рядовые исполнители пострадали – их карьере был нанесён очень серьёзный ущерб.

А Пиночет, хоть и находился в самом эпицентре событий, умудрился выйти сухим из воды. Его там будто и не было. И в своих мемуарах он также опускает этот эпизод [Munos Heraldo. Op. cit. — P. 29].

 

Что интересно, Пиночета воспринимают именно как генерала-«переворотчика», коварную личность, интригана, вменяют ему прирождённое вероломство и жажду власти – но тут автор книги незаметно сам же и отрицает эти мысли. Мы видим: ну, не был Пиночет одержим различными заговорами! Что только доказывает: и в 1973 году он взял власть не столько по желанию, сколько по необходимости. Впрочем, это уже несколько другая тема.

А что касается молодых лет — то всё его поведение словно выдерживалось в точном соответствии с самурайским кодексом, где есть такие строки: «Человек, обделённый мудростью, ругает своё время. Но это лишь начало его падения. Тот, кто сдержан в словах, принесёт пользу в хорошие времена и сможет избежать наказания в плохие».

Так каким же качеством был наделён Пиночет, мудростью или эгоистичным равнодушием? Ответ может быть разным, в зависимости от того, что брать за точку отсчёта: коллектив или личность.

В 1960-е на протяжении всего десятилетия в Чили происходила постепенная поляризация общества, усиление политического противостояния и неумолимо ухудшалось состояние экономики. Сказалось это и на армии, особенно ударив по жалованию офицеров сухопутных сил. В мае 1968 года около семидесяти капитанов и майоров массово подали в отставку, уйдя из Военной академии. Это было очень серьёзным нарушением дисциплины и демонстрацией протеста, вследствие инцидента были сняты с постов и главнокомандующий, и министр обороны (хотя жалованье офицерам всё-таки повысили).

Пиночет был заместителем директора Военной академии, но где он был во время бури? Как только обстановка стала накаляться, он отправился с семьёй в США, устроив второй медовый месяц в честь серебряной свадьбы, и вернулся уже тогда, когда всё было кончено, и тем самым обеспечил себе алиби. Вскоре он стал начальником штаба командующего дивизией Сантьяго. В 1969 году он вернулся в северный город Икике, который очень любил, в качестве временного командира 6-й пехотной дивизии. Вскоре он был произведён в бригадные генералы [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 30].

Остаётся только подивиться его чутью, расчёту и чувству самосохранения – а они для карьериста очень важны.

Между тем, и в Хагакурэ говорится: «Безупречный человек – это тот, кто уходит от суеты; делать это нужно решительно». И вот уж в «решительном уходе» интроверту Пиночету не было равных. Можно подумать, что он был знаком с вышеупомянутым японским принципом, вольно его истолковал и применял там и тут – с невинным цинизмом, чему свидетельством последующие события.

Далее ситуация усугублялась: офицеры, не желая мириться с нищенским жалованием, всё более преисполнялись мятежным духом.

Генерал Роберто Вио, командир дивизии Антофагасты, был обвинён в заговоре с целью свержения правительства, и ему было приказано подать в отставку. Несколькими днями позже, 21 октября, он силой захватил командование полком Такна в Сантьяго. Царила неразбериха, было абсолютно неясно, последует ли армия за генералом Вио и не придёт ли конец президентству христианского демократа Эдуардо Фрея.

Бригадный генерал Пиночет был в это время в Сантьяго, и его подчинённые в Икике безуспешно пытались с ним связаться. Никто не знал, ни где он, ни на чьей он стороне. Вио сдался после того, как ему удалось вырвать у правительства обещания улучшить положение военных. Когда стало ясно, что путч провалился, генерал Пиночет вновь появился в Икике.

Между тем, Пиночет и Вио были близкими друзьями и поддерживали постоянные отношения – таким образом, первый просто не мог не знать о мятежных намерениях своего товарища. Но опять же, будущий диктатор посвящает этому эпизоду всего полстраницы в своих воспоминаниях. Только в позднейшем интервью, напечатанном уже после смерти генерала в 2006 году, он откровенно рассказывает, как обстояло дело: «Вио пытался сагитировать меня на участие в восстании, с тем, чтобы устроить марш на юг, на столицу, и свергнуть правительство. Я сказал ему: «Ты просто несёшь чушь, до Сантьяго две тысячи километров, по пути нас на клочки разорвут! Забудь и думать об этом» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 31].

И здесь Пиночет продемонстрировал свой вечный прагматизм, не желая подставляться под удар даже из товарищеских чувств. Чувства отступали на второй план перед логикой, интровертностью и индивидуализмом. Он действовал не по принципу: «Сам погибай, а товарища выручай», но – «Дружба дружбой, а табачок врозь».

Снова обратимся к Хагакурэ: «В благоприятные времена гордость и несдержанность опасны. Если человек неблагоразумен в повседневной жизни, он не в состоянии действовать решительно. И даже если он обычно справляется с делами, в трудную минуту он может оказаться не на высоте».

Тут можно возразить, что Пиночет, скорее, боялся оказаться не на высоте в карьерном смысле, а времена были как раз неблагоприятные. Но, забегая вперёд, можно лишь иронизировать, что даже эти передряги выглядят относительно «благополучно» по сравнению с катастрофой во время правления Альенде, а отстранённое «благоразумие» Пиночета медленно, но верно привело его на позицию, необходимую как раз таки для решительных действий в по-настоящему трудную минуту. Ещё большую улыбку вызывает эта экстраполяция, если вспомнить о вере генерала в собственное предназначение, судьбу и его склонность к мистицизму.

Херальдо Муньос заканчивает рассказ об «уклонизме» Пиночета следующей фразой: «Держа нос по ветру, он был тише воды ниже травы, исполнял приказы и продолжал карабкаться по служебной лестнице» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 31]

Последний мазок завершает портрет лицемерного карьериста, для которого нет единой линии поведения и нет постоянных привязанностей, которыми легко можно жертвовать ради собственной выгоды.

Но линия как раз есть: «Воистину нет ничего, кроме подлинной цели настоящего мгновения. Вся жизнь человека есть последовательность мгновений. Если человек до конца понимает настоящее мгновение, ему больше ничего не нужно делать и не к чему стремиться. Живи и оставайся верным подлинной цели настоящего мгновения».

По-моему, нечего добавить к такой констатации здравого смысла.

 

*   *   *

В принципе, правилу «настоящего мгновения» была подчинена вся жизнь Пиночета и вся его деятельность по управлению государством: ему была чужда страстная риторика и идеология – его коньком была Realpolitik. Даже колкий и язвительный Муньос, словно забывшись, в предисловии книги отдаёт генералу должное, набрасывая крупными мазками портрет человека школы Бисмарка – для которого политика есть искусство возможного. Особенно зацепила меня фраза: «…Pinochet was, above all else, a survivor” – “Пиночет был человеком, преодолевающим любые трудности”. Сознательный противник, автор не допускает мысли об уме, интеллектуальности генерала – но не может отрицать его здравый смысл, прозорливость и гибкость [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. XI].

Патрисио Эйлвин, первый президент Чили после перехода к демократии, характеризовал Пиночета такими словами: “Он достигал цели не руководствуясь тщательно продуманным планом, а пользуясь благоприятными возможностями” – то есть, генерал был не стратегом, а тактиком. Во многом именно это качество помогло ему если не создать рай земной, то не позволить стране скатиться в пропасть в условиях огромной нестабильности: экономической, политической и геополитической.

Имя Пиночета прочно связано со словосочетаниями “шоковая терапия” и “экономическое чудо” – волна таких ассоциаций захлестнула сознание людей постсоветского пространства в 1990-е. Пиночет – значит, чикагские мальчики, значит, свободный рынок, монетаризм и либерализм…

Но следует учесть, что сам генерал изначально настороженно относился к приватизации и шоковым методам, предлагаемым специалистами чикагской школы. Большинство военных в чилийском правительстве были этатистами и рассчитывали на восстановление экономики и индустриализацию посредством жёсткого государственного регулирования. Этатистские представления были и у самого Пиночета, и это понятно даже с психологической точки зрения, если учесть вечную потребность генерала всё контролировать.

Это породило нерешительность, так что по-настоящему активные действия по реформированию начались только в апреле 1975 года.

В марте Милтон Фридман посетил Чили и встречался с членами хунты. 21 марта Фридман и его ученик Рольф Людерс имели конфиденциальную беседу с Пиночетом, в ходе которой доказывали генералу эффективность и необходимость срочных радикальных мер.  “Иначе пациент умрёт”, — метко выразился Фридман. Затем в апреле глава Управления национального планирования, Роберто Келли, во время встречи с президентом жёстко высказался в пользу необходимости решительных действий во избежание дальнейшего коллапса [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 70].

Генерал потребовал предоставить план реформирования экономики в течение двух суток. Команда специалистов во главе с Келли выполнила этот приказ – и Рубикон был перейдён. Муньос в своих политических мемуарах высказывает мысль, что, скорее всего, Пиночет долго ещё испытывал скепсис и настороженность к чикагской школе (пока не появились первые плоды) и сам не знал, к чему приведут реформы, действуя по принципу: “Главное ввязаться в драку…”

Но на этот же счёт есть и чудесная цитата из Хагакурэ: “Основной принцип каллиграфии – не делать небрежных движений, однако при этом движения кисти могут стать неловкими и закрепощёнными. Нужно пойти дальше этого и научиться умело отходить от нормы. Этим принципом надлежит руководствоваться и в других делах”.

Однако время всегда ставит свои условия и задачи – и зачастую оказывается беспощадным. Так, не пощадил Чили мировой экономический кризис 1982 года. Не в последнюю очередь это произошло оттого, что чилийская экономика, будучи целенаправленно “встроенной” в мировой рынок, оказалась слишком уязвимой; особенно следует учесть и то, что даже в США с новым курсом Рейгана началась ощутимая рецессия – что уж говорить о Чили, которая традиционно была экономически связана с Соединёнными Штатами, и это был слишком жёсткий удар… Вообще, можно долго рассматривать эту тему и разбирать факторы, спровоцировавшие новую катастрофу, которая практически свела на нет все достижения военного режима – но не в это суть.

Суть в том, что апологеты монетаризма и чикагской школы убеждали Пиночета: надо следовать избранным курсом, а экономика, в принципе, организм саморегулирующийся, и… И генерал воспротивился такому доктринёрству, назначив на пост министра финансов нео-кейнсианца Луиса Эдуардо Эскобара. В 1983 году пять крупнейших банков страны были национализированы, затем ряд других, и в итоге сложилась ситуация, которую не назовёшь иначе как иронией судьбы: после стольких лет курса приватизации 80% финансового сектора Чили оказалось в руках у государства. Из-за тесных связей между банками и их дочерними компаниями, Пиночет мог осуществлять такой контроль над чилийской экономикой, о котором социалистам во главе с Альенде не приходилось и мечтать [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. 137].

Как известно, к середине 1980-х чилийская экономика стала “выздоравливать”, начался постепенный подъём. Здесь остаётся только снова отметить проницательность и прагматизм Пиночета: он готов был прибегнуть к любым средствам, которые окажутся действенными, не проявляя тиранического упрямства. Даже бывший министр финансов Серхио де Кастро в интервью, данном в 2007 году, признавал, что экономическая модель сохраняла гибкость, а глава государства всегда мог прислушаться к мнению специалистов – и изменение курса всегда представлялось возможным.

На этот счёт в трактате Ямамото Цунэтомо тоже есть замечательное высказывание: “Нехорошо привязываться к одному набору представлений. Если ты приложил усилия, чтобы понять что-то, а затем довольствуешься достигнутым пониманием, ты совершаешь ошибку. Вначале нужно прилагать усилия, чтобы убедиться, что ты понял главное, а затем претворять его в жизнь. Так человек должен поступать постоянно. Никогда не думай, что ты достиг нужной ступени понимания. Всегда говори себе: «Этого недостаточно».

 

*   *   *

Я уже упомянула об умении Пиночета прислушиваться к специалистам. На этот счёт есть замечания и в книге «Тень диктатора», которую я избрала как хрестоматийный материал из области «через призму демократии/прав человека/и т.д. и т.п.».

Акцент неоднократно делается на то, как генерал умел везде «внедрить своих людей» и назначить на посты лояльных исполнителей – которые, тем не менее, отличались не только лояльностью, но и профессионализмом.

«Он знал, как осуществлять управление и был достаточно сообразителен, чтобы полагаться на близких советников, которых обычно подбирал достаточно хорошо. Он не был умён – но был проницателен и хитёр» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. XI].

Мы видим должную долю скепсиса в словах автора, который словно боится перехвалить врага и наделить его слишком большими способностями. Но – сакраментальный вопрос: если рассматривать государственное управление само по себе, в функциональном смысле, разве мало, среди прочего, умения набирать хорошую команду? Ведь на этом всё и зиждется. Здесь остаётся привести следующую цитату из Хагакурэ: «Ямамото Дзинъэмон сказал однажды, что главное для самурая – иметь хороших слуг. С военными делами одному не справиться, как бы человек ни старался. Деньги можно одолжить у других, но хорошего человека встретишь нечасто».

 

*   *   *

Значит, организаторские способности всё-таки были. Хотя в высоких интеллектуальных качествах социалист Муньос Пиночету упорно отказывает, наделяя его, скорее, чертами, которые «к лицу» матёрому хищнику наподобие ягуара или пумы: «проницателен, хитёр», в оригинале – «astute». О генерале автор отзывается прямолинейными фразами с самого начала книги: «Он был человеком с ограниченным интеллектом, который, тем не менее, оказавшись в центре исторических событий, встал во главе процесса модернизации…» [Muñoz Heraldo. Op. cit. — P. XI], «Пиночет никогда не отличался особым интеллектом»… [Ibidem. — P. 25]. И это притом, что генерал занимался преподавательской и научной деятельностью и вообще был высококлассным военным специалистом.

Но он был именно специалистом – и не разбрасывался на бесполезные знания, которыми просто можно «блеснуть» в светской беседе, что соотносится с принципом: «…искусствами под стать заниматься людям искусства, а не самураям».

Также интересно оригинальное наставление: «Прочтя книгу или свиток, лучше всего сжечь их или выбросить прочь. Говорят, что чтение книг – дело императорского двора, тогда как дело самурая из рода Накано – крепко сжимать дубовую рукоять меча и стяжать воинскую доблесть».

Всё тот же прагматизм и инстинктивное нежелание занимать ум предметами, не относящимися к делу и не могущими принести практическую пользу. Такое качество может оцениваться двояко, но оно не имеет ничего общего с обычной ограниченностью или тупостью. Тем более, известно, что Пиночет любил чтение и под конец жизни собрал библиотеку… почти в 30 тысяч книг! Интересно, зачем тупой военщине такое количество литературы…

Но, скорее всего, генералу не хватало светского лоска и социальных навыков в силу характера и личных психологических причин. А громкой научной славы, которая отмела бы все последующие сомнения в умственных достоинствах, Пиночет не стяжал, потому что его книги и учебники были слишком простыми – чересчур конкретными и понятными, без академических красот и пассажей. Что же касается его речей, начиная от совместного выступления членов хунты по национальному телевидению, авторы (и Муньос, и Чайлдресс) характеризуют манеру Пиночета говорить как резкую, без обиняков  — часто употребляя полюбившееся слово «bluntly» [Childress Diana. Augusto Pinochet’s Chile. – Minneapolis: Twenty-First Century Books, 2009 – P.57].

А в Хагакурэ сказано также прямым текстом: «Когда говоришь с кем-нибудь, старайся говорить по существу, о чём бы ни зашла речь».

Кажется, Пиночет зачастую воспринимал больше, чем сам мог выразить, и поэтому невыгодно смотрелся на фоне таких персонажей, как более утончённые генерал Карлос Пратс или член хунты генерал ВВС Густаво Ли.

Последний вообще относился к Пиночету с высокомерием, граничащим с пренебрежением. Ли считал себя достойнее во всех отношениях, не только в политическом, а в том числе в интеллектуальном и культурном плане. Его манера вести себя была независимой, он держался как соперник, а не как союзник, и тем больше была его ярость, когда Пиночет начал концентрировать в своих руках всё больше полномочий, причём самовольно, а потом и вовсе выгнал Ли из хунты, назначив на его место более лояльного (и тоже заслуженного) генерала Фернандо Маттеи.

Здесь важно понимать: члены чилийской хунты, по большому счёту, никогда не испытывали друг к другу приятельских чувств, хотя сначала подчёркнуто демонстрировали, что они – единый организм и собрание равных. Особенно честолюбивыми были адмирал Мерино и генерал Ли – которые изначально и были зачинщиками переворота — а не Пиночет, как принято считать. Но и он не собирался оставаться на вторых ролях. Поэтому, согласившись участвовать в восстании и удачно вскочив на проходящий поезд, он не остался пассажиром, а стал пробираться на место машиниста. Ничтоже сумняшеся и действуя с обезоруживающей дерзостью: «Когда человек выполняет долг воина… люди обязательно заметят, готов ли он к тому, чтобы никому не уступить своё место. Человек всегда должен вести себя так, словно в воинской доблести ему нет равных. Он должен лелеять свою смелость и чувствовать себя достойнее других».

Уже стало предметом всеобщей иронии, насколько серьёзно относился Пиночет к правлению, воспринимая всё исключительно как «воинский долг» и «предназначение» (оно же – Путь). Неудивительно, что он посчитал себя «достойнее других». Это может показаться напыщенностью человека ограниченного, но с другой стороны возникает ощущение, что под довольно прямолинейной риторикой скрывалось укоренённое в подсознании самурайское мировосприятие.

 

*   *   *

«Я постиг, что Путь Самурая – это смерть». Так начинает Ямамото Цунэтомо свой знаменитый трактат.

Ничто не роднит больше тему Пиночета и тему самураев. В том, что связано с отношением к жизни, у генерала наблюдаются явные совпадения с самурайским кодексом, но, пожалуй, ещё больше совпадений в более глобальном, философском отношении — в том, что связано со смертью.

Более всего способствует созданию образа Пиночета как хтонического чудовища и врага рода человеческого его решимость в расправах с политическими противниками и подрывными элементами. Даже не число убитых, которых всего-то около трёх тысяч, – а быстрота, бесцеремонность и жесткость этих точечных ударов. Наибольшее негодование мировой общественности и комиссий по правам человека вызывало то, что уничтожение врагов зачастую было неприкрытым или не очень-то хорошо замаскированным (особенно хрестоматийно смотрятся примеры Пратса и Летельера, а что уж говорить о партийных активистах и радикалах-диверсантах разного калибра). Также акцентируют внимание на том, что многие были казнены без надлежащего судебного разбирательства – хотя какое тут разбирательство, Пиночет объявил страну на осадном положении и действовал тоже чисто по-военному. Точное следование принципу: «Если ты решил убить человека, не нужно изобретать окольный путь, даже если действовать без промедления очень трудно. Ведь ты можешь утратить решимость, упустить удобный случай и поэтому не достичь успеха. На Пути Самурая главное – непосредственность, и поэтому лучше всего броситься на врага сразу же». Действительно, зачем ждать, пока тебе успеют навредить?

Также у противников вызывает крайнее отторжение уже упомянутый цинизм Пиночета, с одной стороны – «уход в отказ» и нежелание обсуждать «диктатуру», «жертвы», «нарушения», а с другой стороны – язвительность и чёрный юмор человека, внутреннее убеждённого в своей правоте. Ведь «воин никогда не должен высказываться неуверенно». Так что, с одной стороны, Пиночета раздражало, когда его называли диктатором, а с другой стороны, широко известно его высказывание насчёт демократии, которую время от времени надо купать в крови. Он считал все свои крутые меры вынужденными, а поведение военных – образцом горького, но необходимого мужества: «В прошлом году я ездил на место казни в Касэ, чтобы попробовать себя в обезглавливании и нашёл свою поездку очень поучительной. Если ты думаешь, что участие в казни может лишить тебя спокойствия, ты становишься трусом».

Генерал просто не считал свою страну готовой принять все блага демократии европейского образца. По его мнению, обстановка в Чили была слишком сложна и нестабильна для того, чтобы решать проблемы «гуманным» способом, а политическая культура и самосознание было на тот момент слишком «испорчено» левизной – что привело бы к неэффективности функционирования демократических институтов. Сам же он заявлял: «Я демократ, но в моем понимании этого слова. Все зависит от того, что вкладывается в понятие демократии. Невеста может быть очень миловидной, если она молода. И может быть очень безобразной, если стара и вся в морщинах. Но и та, и другая — невеста». Здесь проглядывает и принцип «вольной трактовки» в иезуитском духе, и скепсис по отношению к тому, как именно воплощались бы демократические принципы в стране – не означало ли бы это откат к социализму и расстройство управления из-за политического хаоса, борьбы за власть и популистской риторики? Иными словами, не правда ли, что как детям вредно много сладкого, так и чилийцам вредно «много демократии»?

Возможно, так Пиночет и считал. «Плохо, если ты заходишь слишком далеко в хороших делах. Даже в таких вопросах, как буддизм, буддийские проповеди и наставления, много разговоров приносят вред». А генерал как раз и предпочитал действовать без лишних разговоров и объяснений.

Мировоззрению генерала точно соответствует следующая цитата из Хагакурэ: «Призвание мужчин – иметь дело с кровью. В наши дни это считается неправильным. Поэтому все дела решаются с помощью одних только разговоров, и каждый норовит избежать работы, которая требует приложения усилий. Мне бы хотелось, чтобы молодые люди понимали это». Скепсис по отношению к демократам сквозит в каждом слове.

*   *   *

 

Притом Пиночет был действительно уверен, что следует по Пути, что является орудием в руках высших сил – после ухода с поста главы государства он даже наградил всех своих сотрудников памятной медалью со словами: «Misión cumplida» — «Миссия выполнена». Пиночет вообще был настоящим солдатом холодной войны, а свои действия оценивал примерно так же, как крестоносец оценивал бы своё участие в войне за Святую Землю (а родная страна как раз и была для генерала святой землёй). Такой сильной убеждённости в своём предназначении даже была посвящена отдельная работа д-ра Умберто Лагоса «Генерал Пиночет и политическое мессианство» [Lagos Schuffeneger Humberto. El general Pinochet y el mesianismo político. – Santiago: LOM Ediciones, 2001].

Пожалуй, если бы Пиночет был не генералом, а сёгуном, то из его уст могли бы прозвучать эти слова: «Бороться с несправедливостью и отстаивать правоту нелегко. Более того, если ты будешь стараться всегда быть праведным и будешь прилагать для этого усилия, ты совершишь много ошибок. Путь – это нечто более возвышенное, чем праведность. Убедиться в этом очень трудно, но это есть высшая мудрость. Если смотреть на всё с этой точки зрения, вещи наподобие праведности покажутся довольно мелкими. Если человек не понимает этого сам, понять это нельзя вообще».

Однако Пиночет не мог не ощущать конфликта как с духом времени, так и с общественным мнением, и с собственными убеждениями – в первую очередь, религиозными. При всём упрямстве и замкнутости, которые читались в его ответах на каверзные вопросы на тему диктатуры, генерал отнюдь не чувствовал себя безгрешным.

Уже отойдя от дел, Пиночет много размышлял о собственной роли в истории Чили. И его высказывания непросты, они отражают постановку многих духовных вопросов:

«Я никогда не ощущал себя победителем ни в чем. Я ощущаю себя человеком, который выполнил свой долг, и я удовлетворен тем, что сделал».

«Я бы хотел, чтобы меня помнили как человека, который любил свою родину, боролся за свою родину и умрет за нее на своей родине».

«Я не Кассандра и не знаю, как меня будут вспоминать люди, но хочу, чтобы меня вспоминали сердечно».

Чудесный комментарий к этим высказываниям дал журналист Георгий Михайлец в своей статье «Аугусто с нарицательной фамилией»: «Даже в этих нескольких фразах так или иначе ощущаются и озабоченность, и одновременно неуверенность в том, как именно помянут его потомки, и при этом совершенно очевидно, что генералу мнение следующих поколений явно небезразлично. Нет ощущения, что Пиночет чувствует за собой некую духовную индульгенцию за все те грехи, которые он совершил, пусть даже ради такой великой цели, как благополучие родины» [Михайлец Георгий. Аугусто с нарицательной фамилией // Босс. — Москва, 2002. — № 6. — С. 95].

Как верующий католик, генерал признавал, что является грешником, но уповал на милосердие Господне и продолжал верить – и здесь поразительное совпадение с нехристианским японским трактатом: «Хотя говорят, что боги отворачиваются от скверны, на этот счёт у меня есть собственное мнение. Я никогда не пренебрегаю своими повседневными молитвами. Даже если я запятнал себя кровью в бою или вынужден переступать через трупы на поле сражения, я верю в действенность взывания к богам с просьбами о победе и о долгой жизни. Если боги не услышат мои молитвы только потому, что я осквернён кровью, я убеждён, что ничего не могу поделать с этим и поэтому продолжаю молиться, невзирая на осквернённость».

Ясно одно: нельзя сказать, что Пиночету не были свойственны критические размышления, ощущение двойственности собственной природы, мучительные противоречия и абсолютная уверенность в собственной правоте, присущая натурам примитивным.

В нём сочетались коварство и простодушие, величайшая осторожность и смелость, жестокость и мягкость, авторитарность и вера в демократию, искушение властью и стремление к «честной игре» — последнее, например, в тот момент, когда в 1988 году стало ясно, что по результатам референдума диктатор потерпел поражение и бразды правления ускользают из его рук. Каким мучительным был для генерала этот момент! Вокруг этого критического момента и возможных вариантов развития событий споры не утихают до сих пор: мог бы Пиночет насильственным путём удержать власть – несмотря на изменившуюся международную и внутриполитическую ситуацию, несмотря на сопротивление членов хунты? Если смог бы – то правильно ли он сделал, что уступил демократически избранному Патрисио Эйлвину? В порыве отчаяния Пиночет был готов на новый переворот, готов был вывести танки на улицы – но ведь и идея, и сама дата проведения референдума и перехода к демократии не возникли ниоткуда. Так что, совладав с желанием взять реванш, генерал просто сдержал данное (и законодательно закреплённое) слово. И здесь он тоже поступил в соответствии с законом чести: «Хотя человек, который преуспел в искусствах, считает других соперниками, в последние годы Хёдо Сатю уступил титул мастера рэнга Ямагути Сётину. Этот поступок достоин похвалы». По-моему, очень красноречиво.

Вообще, трагедия Пиночета заключается в его конфликте со своим временем: ведь «последний самурай», для которого жить по законам чести – обязательно, но и зарубить человека на месте – нормально, явно не вписывается в экспозицию эпохи, где главными концепциями являются «демократия» и «права человека».

Генерал Пиночет как персонаж, как личность – намного сложнее, чем может показаться или чем пытаются представить его противники. Хотя довольно часто генерала всё-таки справедливо признают одной из самых неоднозначных и загадочных фигур двадцатого века. Поэтому и оценивать его чрезвычайно трудно.

Страсти ещё не утихли – это доказывает недавний скандал, разразившийся в Чили в сфере образования, когда в учебниках попробовали отказаться от эмоциональных политических ярлыков и заменить выражение «диктатура» на «военный режим». Что касается самого чилийского правителя, то тут идёт постоянный «переход на личности» между пиночетистами и антипиночетистами, и общественное мнение остаётся расколотым. Можно лишь в очередной раз процитировать Хагакурэ:

«Когда Накано Сёгэн совершил сэппуку, его соседи собрались в доме Оки Хёбу и начали злословить в его адрес. Хёбу сказал:

 — Нехорошо плохо отзываться о человеке после его смерти. И особенно это верно в отношении тех, чью преданность поставили под сомнение. О таком человеке самурай должен сказать хотя бы несколько добрых слов. Я не сомневаюсь, что через двадцать лет Сёгэн будет иметь репутацию преданного слуги.

            Вот суждение воистину мудрого человека».

Сохранить в:

  • Twitter
  • Grabr
  • WebDigg
  • Community-Seo
  • email
  • Facebook
  • FriendFeed
  • Google Bookmarks
  • Yandex
  • Memori
  • MisterWong
  • BobrDobr
  • Moemesto
  • News2
  • Live
  • MSN Reporter
  • MySpace
  • PDF
  • RSS
Метки: , , , , , , . Закладка Постоянная ссылка.

1 комментарий: Янина Пинчук: Генерал Пиночет и самурайская этика

  1. Константин Рахно пишет:

    Превосходная статья, отвечающая на массу вопросов «слева».

    [Reply]

Добавить комментарий для Константин Рахно Отменить ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Это не спам.
сделано dimoning.ru

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.

  • «… Зажги свой огонь.
    Ищи тех, кому нравится, как он горит»
    (Джалалладин Руми)

    «… Есть только один огонь — мой»
    (Федерико Гарсиа Лорка)

    «… Традиция — это передача Огня,
    а не поклонение пеплу»
    (Густав Малер)

    «… Традиционализм не означает привязанность к прошлому.
    Это означает — жить и поступать,
    исходя из принципов, которые имеют вечную ценность»
    (Артур Мёллер ван ден Брук)

    «… Современность – великое время финала игр олимпийских богов,
    когда Зевс передаёт факел тому,
    кого нельзя увидеть и назвать,
    и кто все эти неисчислимые века обитал в нашем сердце!»
    (Глеб Бутузов)