Кирилл Серебренитский: О прогрессизме, традиционализме и терминологии

Если говорить об изначальных определениях право-левизны, – когда-то этими терминами обозначена была единственно подлинная линия фронта. Традиционализм – против прогрессизма. Меритократия (и её замершее, окостенелое порождение – аристократия) – против демо(охло-)кратии.  Индивидуализм – против коллективизма. Идея и спиритуализм – против материализма.
Другое дело: сейчас эти определения – шуйца-десница – уже настолько размыты, рассеяны на элементы, переплетены с неимоверно инородными  понятиями, впаяны в самые разные мозаичные композиции, что проще от них отказаться совершенно, чем каждый раз занудно спорить о  нюансах, контекстах и интонациях.
Проблема ещё вот в чём: уже к исходу XIX века авангард прогрессистов, марксисты, одержали свою наиважнейшую победу, – и, несмотря ни на  какие последующие события, удерживают завоёванное тогда – до сих пор. Это победа – терминологическая.
Сейчас любой оппонент прогрессизма – вынужден пользоваться прогрессистскими терминами, оперировать, так или иначе, постулатами  прогрессистских доктрин. Для меня лично это – затруднение решающее, именно из-за этого я вынужден почти что отказаться от письменных  рассуждений в этой сфере.
Вот что сообщает о правых Википедия: “направления и идеологии, противоположные левым, в частности, ставящие капитализм, экономические или  национальные цели выше равенства прав и шансов для всех слоёв населения. К ним относят консерватизм, монархизм, анархо-капитализм,  национализм, фашизм и нацизм”.
Я – полностью подхожу под определение “правого” с позиции автора вышеизложенных строк – по внешним эстетическим проявлениям, по  высказываниям, по кругу моих интересов; но согласиться на это – никак не могу.
Я – совершенно отвергаю понятия “капитализм”, “классовая борьба”, “пролетариат”; я уверен, что ничего этого просто нет и никогда не было. Это  очень удачно, осязаемо, доказательно выстроенные фантомы. Собственно, и “фашизм” в советском понимании – историческая фикция (впрочем,  всё вообще советское – по определению лживо).
Я не могу быть сторонником капитализма – просто потому, что не верю в него; более того, вообще не верю в экономику как мотивацию: человек –  существо спиритуальное, и, следовательно, совершенно не экономическое.
Любой социум, от начала времён, неизменно, несмотря на все усилия администраторов идеологов, всегда выстраивается по одной и той же схеме:  достаточно простой, её можно свести в целом к вечно длящемуся сердитому пушкинскому диалогу Булата и Злата.
В экономическом отношении социум СССР ничем не отличается от социума современных США или Испании XV века.
Я полагаю, что единственная телеологическая мотивация любого социума – это: 1) самозащита от предполагаемого Хаоса 2) и прорыв в  граалический Саррас (можно подменить любым другим словом, по вкусу: Эльдорадо, калокагатия, благодать, небесный Иерусалим, земной Эдем и  тд.): в некое воображаемое пространство, насквозь одухотворённое и потому – наконец-то! – совершенно защищённое от Хаоса.
На практике социальность – это вечная перфекционистская партизанская война с онтологией (при трагической невозможности вырваться из  границ Онто-).
Всё разнообразие мироустройств и государствоукладов человеческой истории – спиритуально; различны – этосы, а экономика – это всего лишь  безгласная раба спиритуальности.
Не могу быть сторонником фашизма (германского национал-социализма и всех его наследственных ответвлений) – потому, что это, по моему  убеждению, – социалистическое, прогрессистское и коллективистское явление (то есть – красное, левое); то, что в Третьем Рейхе уничтожали  евреев, но частично щадили людей с приставкой “фон” перед фамилией, а в СССР наоборот – это второстепенная, констекстуально-историческая  подробность. Главное – это геноцид как идея, геноцид как прогрессистская методология.
Собственно, даже титул монархиста мне не по заслугам, – при всём моём личном влечении к нему; по крайней мере, современный монархизм для  меня – это (почти сплошь, за исключением редких коротких проблесков чего-то близкого) совсем чуждое (поэтому я и укрылся под карнавальным  плащом бонапартиста), музейно-скучное и действенно безнадёжное явление; его утомительно однообразные провалы – не актуальные, не  политические, а, как мне кажется, концептуальные, философские, если угодно. Монархизм утратил – то, что когда-то, на исходе античности,  определило его римский, цезарианский триумф: юную воинственную мужественность, изящно-хищную авантюрность (авантюрьерство),  рыцарственный – граалический – нахально головокружительный романтизм; монархизм мог опереться на сказку, на поэзию, на неустранимую ни  при каких обстоятельствах человеческую прортивобудничную мечтательность (это так успешно проделал в своё время – последний  принц-авантюрист, Луи Наполеон). С монархизмом это бюрократическое одряхление случилось давно, ещё до крушения Империй, может быть –  после крушения французской Второй Империи (ибо Франция, как бы там ни спорили, всё-таки была и есть камертон цивилизации).
Но по мере нарастания непрочности, монархическая идеология старалась укрепиться (мы не хуже прочих, дескать) именно в обыденности: в  России – упрощённо-смирное православие, самодержавие как безропотное детски-страстное начальстволюбие, народность – как предложение  прирученной, бездеятельной, но угрюмой (антинобилитарной, разумеется) демократии.
Самодержавие, православие, народность – это очень понятно, очень рационально, и, если присмотреться, вполне прогрессивно (недаром  современные большевики открыто и шумно жалеют: и у нас в СССР самодержавие ещё как было, народность – дальше некуда; ах, с  православием-то погорячились тогда!; и они правы: радостно чтить Начальство, поститься-молиться, наслаждаться собственной  просто-народностью и народно-простотой – отлично; а Царь-то – и Бог с ним, зачем? как Начальство именовать – это уж Начальству и знать лучше).
Очень скоро идеологический монархизм обрёл именно те карикатурные черты, которые в нём и видели идеологические республиканцы; а дальше,  естественно, пошёл по предсказанному республиканцами пути: превращение в команды легитимистов-фанатов того или иного претендента,  яростно воюющие между собой; в маленькие замшелые мистические секты, в кружки любителей политического антиквариата и стилистической  реконструкции.
Собственно, если спорить, тем более – противостоять, то только и важна методология; мне не столь уж важно, что обо мне думают, и даже – что  говорят; важно – что со мной сделать намереваются. Точнее даже – важна практическая конфликтология, методика разрешения конфликтных  ситуаций. Здесь, как мне кажется, на этой позиции и непримиримо противостоят – традиционализм и прогрессизм. Конфликтология как методика, как праксиология – это и есть точка отсчёта, кто относительно этой точки – правый, левый, траво- и плотоядный, гладкий и мохнатый, красный и  белый, атлантический и евразийский.
Традиционализм по определению стремится сохранить, уберечь неимоверное разнообразие исторического бытия; разнообразие для традиции – это сложнейшая, почти непостижимая, но всё же – Система, то есть Порядок, Не-Хаос. Стремление уберечь эту  узорно-символически-иероглифическую сложность – иррационально (хотя традиционализм, конечно, и делает вид (обычно – стыдливо, нарочито, достаточно наивно), что ищет какие-то осязаемые гуманитарные смыслы, приветствует – когда кто-то пытается необходимость сложности объяснить разумно и приземлённо; но всё равно, объяснение чаще всего сводится к одному точечно-краткому объяснению: Воля Божья, нам не уразуметь.
Хаос для традиционализма (а для христианской традиции это догмат) – это до-созидательная, до-Логосная пустота и безграничная простота, ”Земля же бе безвидна и пуста” – что может быть проще? – то есть пустынная однородность, однообразие небытия. Поэтому конфликтологическая методика традиционализма – это парцелляция, или, если угодно – сегрерация. Чуждое должно быть отторжено, отгорожено, отделено, но – не уничтожено, не стёрто с лица Земли, потому что и чуждое – от Бога.
Прогрессизм – наоборот: нацелен на сокрушение сложности, предельное (или – беспредельное, ведь прогресс вечен) тотальное подчинение  онтологии некоему единому глобальному мегапроекту; и уничтожение подробностей – как излишнего. Хаос для прогрессиста – это именно многообразие, подавляющая беспредельность количеств подробностей: совершенно иррациональная, а  потому – неохватная для разума, неуправляемая, и – архаичная, то есть мучительно выходящая за пределы актуалий, не вместимая в жёстко  выделенный отрезок человекодней (прогресс – это прежде всего категория времени, прогрессизм апеллирует ко времени, точнее – к линейной  направленности времени, оправдывает себя – тем, что время линейно-необратимо; для традиции же время – циклично, и потому вообще почти что условно). Спасение от Хаоса, стало быть, уменьшение многообразия, то есть – беспощадная унификация. Поэтому конфликтологическая методика  прогрессизма – это агрегационный геноцид – в широком понимании этого термина: уничтожение враждебного – по генотипическим – родовым,  очевидным, обще-семиотическим признакам. В ракурс прогрессизма совершенно не укладывается антропэйкон, человеческая личность; просто потому, что именно из-за беспорядочного  многообразия личностей и творится – суетное мельтешение подробностей неуправляемого бытия.
Пока прогрессизм не разработал доктрины коллективизма – он был зыбок, смутен, неубедителен, – хотя и интересен: он был (и это самый его  обаятельный период, гомилетический), скорее, умоляющим призывом к человечеству: образумиться и упорядочиться. Коллективизм превратил учение о прогрессе в действенную силу, вооружил его, а, главное, указал непосредственное направление действия: деиндивидуализация.

Сохранить в:

  • Twitter
  • Grabr
  • WebDigg
  • Community-Seo
  • email
  • Facebook
  • FriendFeed
  • Google Bookmarks
  • Yandex
  • Memori
  • MisterWong
  • BobrDobr
  • Moemesto
  • News2
  • Live
  • MSN Reporter
  • MySpace
  • PDF
  • RSS
Метки: , , , , , , , , , , , , . Закладка Постоянная ссылка.

10 комментариев: Кирилл Серебренитский: О прогрессизме, традиционализме и терминологии

  1. Алексей Ильинов пишет:

    Кирилл Игоревич, оформил Вашу статью постером всемирно знаменитой словенской перформанс-индастриал-группы Laibach, которая в своём взрывном творчестве особое внимание уделяет именно деиндивидуализации и особо тщательно исследует механизмы тоталитарного воздействия на массы. Вы блестяще расставили все основные акценты, указав, что особо важно, на охлократический характер известных нам «правых» и «левых» антиутопий, которые также делали главный акцент на «прорыве в граалический Саррас» — будь то «тысячелетний райх» или же «всемирный коммунизм». Только потом о «прорыве» постарались забыть, ибо очень уж он ЛИЧНОСТНЫЙ. Потому и неудивительно, что прорыв в Саррас стал, в конце концов, уделом романтических одиночек, которые, тем не менее, вполне искренне стремились исцелить окружающий их мир. И почти все они были ПОЭТАМИ, которых, как известно, мудрец Платон намеревался изгнать из своего идеального Государства. 🙂
    А вот что я написал на «Интертрадиционале»:
    «Хотя я не совсем могу согласиться с выводом, что прогрессизм сокрушает сложность. Да и смотря о какой сложности идёт речь. И через прогрессизм также возможно проявлять традиционное. И примеров тому, в общем то, предостаточно. Та же советская и национал-социалистическая матрицы были основаны на этом — на одном полюсе священный Фатерлянд/Советский Союз, а на другом — диск «Хаунебу»/корабль «Восток». Прогресс, ориентированный исключительно на многообразие «вещности» (то есть прогресс потребительский, стадный), действительно губителен, ибо он подчиняет Ноос-Разум тотальному диктату «хищных вещей века». В этом весь и ужас, ибо ныне храмом стал супермаркет — ещё один символ торжества охлократии. Но прогресс, ориентированный на Вечность, способен даровать Личности прекрасный храм Вселенной. Так что бояться нужно не самого прогресса и прогрессизма, но тех, кто цинично и бесстыдно манипулирует ими.
    Но и «традиция», и «прогресс» одинаково могут породить охлократию. Толпа может истерически вопить при виде какого-нибудь горячо обожаемого «вождя» и эта же толпа, но только брошенная за колючую проволоку, будет методично, в массовом порядке, сжигаться в топках печей».

    [Reply]

  2. Кирилл Серебренитский пишет:

    По моему мнению, прогрессизм сам по себе — не есть Зло, и я отвергаю его (совершенно непримиримо, со всем возможным тщанием непримиримости), — не потому, что это некая секта, служащая злому божеству или некоей свирепой теории.
    Разумеется, сам по себе прогресс — это не духовный Антихрист (или духовный Бармалей) какого-то моего личного староверия, и не полное собрание сочинений маркиза де Сада.
    Жестокости, порождённые политическими режимами, исповедовавшими прогрессизм — я не рассматриваю, как некую закономерность; во-первых, политика, точнее — политическая власть — это самодовлеющая стихия, жестокая по определению, — как бывают антропоморфно жестоки (к человеку) огонь, вода, воздух. В политике вообще любые доктрины — только вспомогательные инструменты, которые чаще всего очень важны в начале каждой акции, но очень быстро стачиваются и откладываются в сторону.
    Как я уже писал, историк — должен относиться к морям крови и горам внутренностей — печально-спокойно, как военный хирург (если во время сражения хирург отшвырнёт скальпель, выскочит в окровавленном халате из блиндажа и будет вопить: лю-юююди, что вы делаете ! остановитесь! это же ужасно, ах, ужасно… — то он, согласитесь, с этого мгновения — профессионально бесполезен).
    Прогрессизм для меня неприемлем (а в советском варианте — презрен), — вот почему: это — именно в целом, во всей полноте, от альфы до омеги, без самых тончайших исключений, — нарративный поток, лишённый какой-либо информации; то есть — враньё, проще говоря.
    Я уже не считаю (здесь всё подсчитано и без меня, до моего рождения), а — твёрдо знаю: нет никакого социального прогресса.

    [Reply]

    Кирилл Серебренитский Reply:

    В своё время, в молодости, я читал много разных научных книжек, — практически сплошь эволюционистских и прогрессистских (других-то почти и не было, да и нет); но, поскольку я уже много лет сосредоточен на мифологии, последнее время — на эпической, (а в малознакомые мне сферы соваться уже не люблю), — я полагаю, что вполне дотаточно анализировать — самые простые мифологемы, (миф в основе своей — всегда фабульно прост и сводим в одну фразу, в крайнем случае, 3-4).
    Прогрессизм именно на самом простом уровне, в эпицентрическом своём мифе, на мой взгляд — легко опровержим; это — классическая Каша из Топора.

    Мне предлагаются, строго говоря, две позиции:
    1) социальный прогресс как нарастание технологического прогресса, — и качественное изменение человека в соответствии с изменением материальной среды.
    2) социальный прогресс как смена исторических формаций — неизменно от худшего к лучшему (а если это нарастание лучшего затормаживается, что всегда можно в оном обвинить нас — реакционеров, и прочих агентов влияния).

    И то, и другое, на мой взгляд — заблуждение (а первоисточник заблуждения — почти всегда, — сознательная ложь; точнее, некая доза (поро).

    [Reply]

    Кирилл Серебренитский Reply:

    ((почему-то не получается править текст))

    — … некая доза (порой гомеопатически незаметная), — лжи, впрыснутой в некоей целью в соответствующий информационный канал.

    1. Я — полевой этнолог, 12 лет бродил по деревням, (в голодных 90х, сразу после крушения колхозов); я жил в скитах и лично знал двоих старообрядцев-отшельников (в Черемшанских лесах и на Щучьей горе); и — думаю, хотя бы со стороны, хотя бы отчасти — видел быт, почти лишённый технологический одеяний и одеял.
    Я точно знаю поэтому, что способности человека — просто выживать, вживаться в природу, обживать её, — стремительно утрачиваются.
    Если рассматривать современного человека (-вечество) с этой позиции, — с биологической; увидеть его, как зверя, призванного выживать в природе, то — я думаю, сомнений нет: в этом ракурсе технологический прогресс — это даже не регресс, это — катастрофа.
    Взрыв комфортизации — был, и продолжается, никто не спорит; но это — гигантский зоопарк, который человек-зверь строит сам для себя; уже — выстроил.
    При всей технологической изобретательности, человек не одолел — главного, не смог перелезть через беспощадную био-аксиому равновесия: обретаешь — теряешь, даётся — отнимается.
    Летающий — не мчится, быстро бегающий — не летает.
    В своё время сенсауцией стало путешествие «Кон-Тики» — в 60х, — почти наравне с первыми полётами в Космос; между тем, по уверениям самих кон-тикианцев, — они просто проделали путь, который 2-3 тысячи лет назад был — повседневносью, обычным способом существования целой этноцивилизации.
    При этом, «Кон-Тики», конечно, — это грубоватая имитация, скорее просто — экзотический эксперимент современных яхтсменов.
    Если сейчас мы, — ну хоть соратники мои по ВБК, — проделаем сейчас то же, что всё время делали старообрядцы в 17 веке: возьмём на пятерых 2 топора, огниво, рогатину и пуд муки, уйдём в тайгу и через год возведём там бревенчатый скит-крепость, — способный выдержать атаку не только волчьей стаи, — то мы тоже станем сенсацией.
    Когда в 70х в тайге по-советски одичалые (от информационных табу в третьем поколении) журналисты наткнулись на таёжную заимку, — где жили старообрядцы, семейство Лыковых, — то по стране пошли волны восторга, возникла своего рода — Лыков-мода, Лыков-культ; много писали — горделиво, — о всемогуществе человека на примере Лыковых.
    Между тем, это была самая обычная заимка старообрядцев часовенного толка, — такие заимки сотнями (а ранее — тысячами) рассыпаны по всей Сибири; просто Лыковы привычно, как и при встрече с любым чужаком, преувеличили свою уединённость: умолчали о соседних скитах, о том, что они на двунадесятые праздники бегают на лыжах в моленные, быстро припрятали спички, керосин и патроны.
    Как-то, в 94ом, старообрядец-часовенник из Бурятии мне рассказывал долго: как стало трудно жить охотникам-промысловикам (как у всех: дороговизна, падение закупочных цен, безумное налогообложение, взятки, бандитизм). Когда я спросил его — а чего они, раз так, опять в скиты не идут, — он отвечал: «А куда мы пойдём ? Деды уж померли, а мы сплошной тайги — боимся».
    Дело не в старообрядцах, конечно (это не супермены, самые обычные люди).
    Скорее всего, в России сейчас даже крестьянско-партизанское движение — начала 1930х и даже 1940х, — фактически невозможно. Единственный пока в 21 веке прорыв юношей с автоматом в тайгу в Приморье — очень скоро сорвался из-за коллективной истерики: в глубь лесов они не пошли, а вернулись — в город, что было, по сути, осознанным самоубийством.
    Человек, в целом, уже не способен самостоятельно вырваться за черту обжитого, техно-цивилизованного пространства; он загнан в резервации — уже сейчас крайне тесные (и они всё теснее становятся, всё озлобленее кишат разрастающимся чело-поголовьем); осваивать новые территории (тотально уничтожая при этом почтив всё живое), — могут только организованные группы, коллективы, — причём их организация становится всё сложнее, требует использования всё больших ресурсов.
    Современный человек утрачивает не навыки, не опыт, — это как раз восполнимо; физически мы, в целом, пожалуй даже крепче, чем предки наши (хотя тут много мерцает физиологических загадок).
    Современный человек слабеет — психологически, личностно.
    Технологический прогресс — это, вне всякого сомнения, психологический регресс.
    В основе этого ослабления — не столько иррациоанльная социальная агорафобия, (хотя и это тоже), сколько — вполне понятное, очень осязаемое, будничное привыкание, — наркотическое, — к технологическому комфорту.
    Утрата определённого уровня комфорта — даже совсем незначительная, с позиции вековой давности (временное отключение горячей воды, неполадки с электричеством), — стремительно вводят в режим катастрофы, веют ледяным ужасом — даже в предположении.
    (И, может быть, наиважнейшая составляющая комфорта, — это не возможности физического благоустройства, а — нарастающие возможности тотального контроля над себе подобными; самые последние техно-революции у человечества — в этой сфере; разивавющиеся так волшебно коммуникаты (интернет, мобильная связь), — всё первичнее становятся средствами агрессивного контроля, прямых директивных манипуляций;
    Последние (и если вдуматься, самые страшные, может быть), симптомы цивилизационной рамолии, или — если угодно, — социальной паранойи, — это ставшие уже привычными: истерики — из-за отключённого мобильного телефона, из-за невовремя пришедшей смс, крушение судеб — в результате переписки в интернете (и сама переписка во многом становится уже судьбой).
    Тут говорить можно долго, — если изыскивать примеры; да и мысль далеко не новая.

    ** Даже, мне кажется, вполне возможно, — по крайней мере интересно, — следующее соображение: не биологическая деградация человека — следствие технологического прогресса, а наоборот: технопрогресс. так быстро нарастающий — это защитная реакция человечества, по какой-то причине теряющего основные навыки выживания.

    [Reply]

  3. Кирилл Серебренитский пишет:

    2. Думаю, что основной признак всякой лжи — в любой её ипостаси, — это её эмоциональность.
    Ложь, необходимость лжи, — порождается именно эмоциями (желание власти над людьми — сильнейшая из человеческих эмоций, а ложь практически всегда вызвана — стремлением к власти). И воздействовать ложь может практически исключительно — в режиме сензитива, взывать — только к эмоциям.
    Именно этим отличается весь корпус доктрин о смене социальных формаций.
    На меня обрушивают поток самых разных исторических фактов, — эмоционально направленный, точно известно = какие именно эмоции во мне должны эти факты возбудить; а цель — одна: заставить меня поверить: 1) в то, что неизменно нарастает комфорт социального бытия — от фараонов до Путина и Обамы; 2) в то, что система, которую олицетворяет в данный момент оратор — это и есть златоблещущая вершина прогресса, блаженно колющее острие неизменного улучшения.
    Мне объясняют, наваливая факты, (причём проверить факты эти я не могу, — ну хоть по незнанию древнеэллинского языка и новейших открытий в археологии), — что в древней Элладе у раба не было личных прав, его часто били и вообще могли запросто убить, поэтому он страдал неизбывно; а вот современный менеджер или даже простой сисадмин в России — прав имеет много, бить его гендиректор по закону не может, убить тем более, — поэтому он, если и страдает, то намного меньше, чем эллинский раб; и потому смена социальных формаций несомненна, всё — улучшается и гуманизируется.
    Но я вот — совершенно этому не верю, (и пожалуй, готов факты подтащить, со своей стороны).
    Я уверен, что современный московский менеджер страдает точно также, и от того же, — от чего и раб в Элладе 3 000 лет назад.
    Менеджера мучает старая потрёпанная машина, и пробки; раба — что осёл больной и старый, дорога каменистая и всё время в гору. Менеджер боится потерять работу — примерно так же, как раб боялся побоев. Рабы время от времени восставали, убивали своих хозяев, — так и менеджеры бунтуют по-своему. Менеджер хочет стать гендиректором и управлять всем с Мальдив по телефону; раб тоже хотел иметь своих рабов.
    Если отключить фактор моей доверчивости, мою управляемую эмоциональность, — то вся система смены формаций тут же упраздняется.
    Ну, крепостному крестьянину в 1711 году в глубинах Казанской губернии жилось, пожалуй, — голоднее, грязнее, холоднее, — чем мне в Москве, в 2011ом; а вот барину, у которого таких крестьян было 400 душ, жилось, может, и вольготнее, чем мне, — хотя тоже без водопровода и электричества; и что ?
    И сейчас бомжу под моим окном живётся менее комфортно, чем мне, а соседу напротив, судя по всему — более комфортно; а мне какое дело ?
    Про крестьянина когнитивно интересно прочитать, бомжа увлекательно расспросить; но на себя мне — зачем их жизнь проецировать?
    У каждого — своя судьба.
    Но вот если включить жалость (к крестьянину), зависть (к помещику), жалостно-надменную радость осознания того, что кому-то раньше жилось и сейчас живётся хуже чем мне, и завистливо-рабскую злобу — из-за того, что у кого-то комфорта (а за что ? за какие заслуги?!) больше — то всё выстраивается правильно, и социальный прогресс — достаточно очевиден.

    [Reply]

    Кирилл Серебренитский Reply:

    Но — главное: к началу 21 века социальный прогрессизм явно теряет свою основную опору, когда-то столь прочную, — во времена Маркса и Жюля Верна: базу историософскую.
    Первым здесь потерпел полное поражение — прогрессизм советский (кстати, если воспринимать прогрессизм как идейное Зло, то СССР — это самое мирное, смешное, безобидное из всех прогрессистких сооружений; это — огромное, кровожадное, но изначально — вялое, глупое, неуклюжее, слепоглухонемное Зло).
    Уже Ленин-Сталин, (врождённые когнитивные инвалиды), вынуждены были выстраивать из исторических фактов игрушечные башенки для домашнего пользования: в кучку прогрессивного валились, например, и «реформы Петра Великого», и «народные восстания Стеньки Разина, Булавина и Пугачёва», — то есть Старообрядческие войны, направленные всей силой против романовской реформации; госпитальеры Павла I — это было плохо, а вот тамплиеры Павла Пестеля — очень хорошо; Наполеон, пока двигался в сторону России, был чем-то вроде прогрессора, а как только вступил в Литву — стал реакционером; но как только вышел из России, опять начал воевать против реакции; Великая Башкирская война 1700х-1770х в Уфе советской была прогрессивной, а в советской Москве — не очень, поэтому её, чтобы не ссориться по мелочам, решили припрятать поглубже, вычеркнуть из школьных учебников, по крайней мере. И тд.
    Но можно было, пока довлел СССР, перешагивать через частности Большой Истории. Было очень похоже, что планета всё-таки планетизируется, глобус глобализуется. Возникает единое всечелорвечество (нужно только решить, что должно стать последним актом всеединения: всемирная пролетарская революция или торжество демократии в Восточной Евразии). Далее: межпланетные полёты за неисчерпемынми полезными ископаемыми, сооружение механического служебного человечества (антропоморфная роботехника), сотворение гигантского мегамозговитого ЭВМ; курортное солнце над всей заасфальтированной, но при этом хорошо проветриваемой планетой; и — наконец-то, — отдых от всего.
    21 век встретил — сплошной полосой этнических и религиозных войн. Вместо распада государств — быстро возникают всё новые, в 90х — чуть не 20 новых стран; не успел ещё развернуться 21 век, а уже — появились: Восточный Тимор, Северный Кипр, Южная Осетия, Южный Курдистан, Абхазия, Палестина, Косово, Южный Судан, — уже в названиях видна энергия распада. И, похоже, это только начало.
    Монархия тоже перешла в наступление, — неожиданно, с тыла; наследники павших королей неожиданно триумфально де-юре вернулись в Сербию, Румынию, Болгарию (где царь Симеон побыл главой государства даже); а в наиболее красных странах — утвердились коммунистические династии: сыновья глав местных компартий встали захватили власть в Азербайджане, Сирии, Северной Корее, семейный клан удерживает Кубу; почти нет сомнений, что после кончины президентов Казахстана и Узбекистана к власти придут их семьи; только под напором США не установилась династия Хусейнов в Ираке, не вернулся король в Афганистан, пошатнулась династия Каддафи в Ливии.
    В Чечне — к власти пришли Кадыровы, наследственные магистры (если упрощать терминологию) ордена-вирда Кунда-хаджи (с 1880х, по крайней мере), — это, возможно, проблеск грядущей, неомедиевистической реальности.
    В Индии политическим фактором стала президентская династия Ганди, в Пакистане — древняя династия Бхутто, династичность высшей власти всё укрепляется в Бангладеш, на Филиппинах, в Латинской Америке.
    В США в 2004ом на выборах кандидаты соперничали в королевском происхождении: Джордж Буш-младший выявился как потомок короля Ричарда Львиное Сердце, его соперник Джон Керри — как потомок короля Гуго Капета.
    Не только всечеловечества не вышло (а ведь в 1960х казалось — только выбрать осталось: советско-русский, гарлемский инглиш или эсперанто?); триумф технократии как процесс — застопорился пока безнадёжно, а как мифология — отменился.
    Межпланетные полёты, человековидные роботы, ЭВМ размером с город, — это всё социальная (доминирующая) мифология бережно отодвинула из сферы футурологии — в хранилище сказочного реквизита: туда, где — гномы, эльфы, ковры-самолёты, потрёпанные инопланетяне и старенькие махатмы.

    ** Есть правда, — пока что, — у прогрессизма ещё один исторический выход, весьма вроде бы импозантный: признать в качестве авангарда прогресса — нынешние США.
    Но это — слишком уж громоздкое, не очень прочное и слишком уж разнообразное по природе своей сооружение; эту страну сейчас идеализировать приходится тоже — натужно, по-стахановски, невзирая и преодолевая, — не легче, чем издали имитировать модель Эдема с помощью СССР.

    [Reply]

  4. Кирилл Серебренитский пишет:

    КС: приношу извинения: очень много — не ошибок, а опечаток (например, не Казанской губернии, а Казанской провинции; не Кунда, а Кунта-хаджи; ) — пока не могу поправить по техническим причинам.

    [Reply]

  5. Олег пишет:

    Править комментарии здесь не предусмотрено, это таки комментарии, а не блог. А вот блог лучше вести на гугловском Блогспоте (должно было пригходить приглашение для тебя не раз на блог Восточной Фаланги), если не в ЖЖ. На гугле блог не пропадет, его можно править, группировать по меткам и тегам и т.д.

    Например, вот мой — http://goutsoullac.blogspot.com

    или вот — http://zapys.blogspot.com/

    [Reply]

  6. Кирилл Серебренитский пишет:

    Но я практически не способен писать — просто так, меня подхлёстывает иногда — только публикация, и — живой диалог.
    Когда пробую просто набросать свои соображения такого рода — то сразу затмевает создание простая мысль: что — всё это уже написано, причём скорее всего всё это зафиксировали ещё Платон и Аристотель 🙂

    [Reply]

  7. Кирилл Серебренитский пишет:

    Блоги я заводил, несколько раз, — наверно, их даже много скопилось, — но бросаю всегда, причём забываю и названия, и пароли.
    Так что — ещё раз: весьма признателен Мезоевразии за возможность публикации и диалога, пусть и не слишком грамотного 🙂

    [Reply]

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Это не спам.
сделано dimoning.ru

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.